Есть любопытные тому свидетельства. Например, в распространявшихся бакинскими террористами-анархистами листовках писалось: «Единственный язык, на котором можно говорить с нашими угнетателями — это язык пули и бомбы. И вот поднимается мстительная рука анархиста-рабочего, и совершается в первый раз в жизни бакинского пролетариата антибуржуазный, анархический террор». Все тираны, по их мнению, должны быть преданы возмездию[205]. Российский терроризм как социальный феномен (60–90-х гг. XIX в.) — это оформленное течение, можно сказать, эпоха террора, начало которой, как утверждают многие, было положено 4 апреля 1866 г., когда в «Колоколе» появилась статья «Белый террор». Этим термином было охарактеризовано все террористическое движение в России. В действительности же «белый террор» существовал всегда, то усиливаясь, то смягчаясь. Репрессивная машина самодержавия действовала постоянно. Так что ответом на революционный террор был «белый террор» самодержавия. Насилие порождает насилие. Насилие применялась и против восставших крестьян, неудовлетворенных результатами крестьянской реформы, и против убежденных представителей революционной интеллигенции. Как писал Герцен: мужественный, неслыханный в России протест, не втихомолку, не в ухо, а на всенародном амвоне начался с казни Антона Петрова — руководителя крестьянского восстания в Бездне. С открытым протестом на панихиде по поводу жертв Бездненского восстания выступил профессор А. П. Щапов, призвавший к принятию демократической конституции, за что подвергся преследованиям царских властей. Это было в апреле 1861 г. Еще в начале 60-х гг. репрессиям властей подверглись такие представители протестующей интеллигенции, как Н. Г. Чернышевский, Н. А. Серно-Соловьевич, М. Л. Михайлов. Первый крупный политический процесс против революционеров в пореформенное время начался в 1862 г. Примечательно, что официальное название этого судебного дела — «Дело о лицах, обвиняемых в сношениях с лондонскими пропагандистами» и те, кто возбудил это дело, ставили важнейшей задачей прервать связи между революционной эмиграцией и революционными силами в России. Этот процесс, который назывался «процессом 32-х», а также другие судебные процессы того времени показали, что гонениям подвергались многие представители интеллигенции не только за печатное, но и за устное слово. Таким образом, возможности для легальной деятельности противников тогдашних политических и социальных порядков были чрезвычайно ограничены. Условия работы сторонников не только революционных, но и менее радикальных методов действия против самодержавия серьезно влияли на взгляды революционеров, их моральные установки. Соответственно, попадая за границу, они несли на себе отпечаток революционного воспитания в условиях своей страны. С. Степняк-Кравчинский подчеркивал, характеризуя движение революционеров-шестидесятников: «В основе индивидуализм. Это было отрицание во имя личной свободы всяких стеснений, налагаемых на человека обществом. Нигилизм был страстной и здоровой реакцией против деспотизма не политического, а нравственного, уничтожающего личность в ее частной жизни»[206]. Степняк-Кравчинский хорошо знал молодежную интеллигентскую среду 60–70-х гг. XIX в. России и его свидетельство о стремлении интеллигенции к свободе личности, к независимости суждений и поступков, несомненно, соответствует действительности. Оно подтверждается и другими активными участниками революционного движения той поры. Вот что писал П. А. Кропоткин: «И в России это движение — борьба за индивидуальность — приняло гораздо более мощный характер и стало более беспощадно в своем отрицании, чем где бы то ни было»[207]. Это был бунт против старой бытовой морали, насаждавшейся столетиями самодержавного правления. На смену этой морали шла новая революционная мораль, новые принципы поведения и в своей среде и по отношению к окружающим. В. Засулич, говоря о «новых людях», подчеркивала, что, взбунтовавшись против бытовой мудрости, им «необходимо было определить и осмыслить свой бунт, создать новую нравственность взамен целиком отвергнутого житейского кодекса»[208]. И в области построения новых моральных устоев складывалась весьма сложная, на первый взгляд парадоксальная ситуация. Борьба за индивидуализм, под которым тогда понималась борьба с самодержавием, за свободу личности, в России причудливо сочеталась с коллективизмом: экономическим и социальным, в том числе в молодежной среде. Нигилистическое отношение к старым порядкам, пренебрежение к ценностям старших поколений сочетались с необходимостью строгого соблюдения новых порядков, новых традиций. — 202 —
|