Бэбкок с трудом сдерживался. — Вы месяцами изводили и обманывали меня. Вы заставили меня пережить ужасы, которые едва не лишили меня рассудка. Вы… вы… да вы просто негодяй! — Вы пришли к нам в поисках просветления, — сказал Кроули, — вот вы его и получаете. Неужели вы думали, что. Истина прибежит к вам по первому зову, словно верный пес? Разве буквы I.N.R.I. не предупредили вас о цене алхимического превращения? Разве вы не знали с самого начала, что вам придется сразиться со всеми вашими страхами? — И все‑таки вы не станете отрицать, что были жестоки по отношению к этому молодому человеку, — спокойно заметил Эйнштейн. — Жесток? — переспросил Кроули и расхохотался. — Отрицать? Дорогой Альберт, да я настаиваю на этом! Я жесток, ибо я и есть огонь очищающий. — Вы богохульствуете, пытаясь оправдать свои садистские наклонности, — возмутился Бэбкок. — Вы мне отвратительны. — Ага, — сказал Кроули, разливая шампанское по бокалам, — я вижу, в вас все еще есть боевой дух. Мне это нравится. Возможно, когда‑нибудь вас будут вспоминать как одного из любимых учеников Кроули. Сказано ведь: кого Бог любит, того наказывает. — Еще богохульство, — промычал Бэбкок. — Еще шампанского, — сказал Джойс. — Я свое уже выпил. — Насколько я понимаю, — сказал Эйнштейн, сосредоточенно разглядывая малиново‑красный огонек в своей трубке, — ваш план посвящения сэра Джона предполагает определенный финал. Надеюсь, мы не разрушили его тем, что преждевременно объяснили сэру Джону ваши фокусы. — Выпейте еще шампанского, — предложил Кроули Бэбкоку, наполняя его бокал. — Этот спектакль закончится именно так, как я планировал, с той лишь разницей, что вместо одного кандидата будет три. В комнате повисло молчание. Сердце: тук, тук, тук. Первым обрел дар речи Джойс. — Три, — переспросил он. — Я чую в этом какой‑то подвох. Эйнштейн вяло поинтересовался: — Вы тоже слышите это странное жужжание? Все посмотрели на Кроули, потом друг на друга. — Удивительно, — сказал Джойс. — На какой‑то миг мне вдруг показалось, что я понял Платона. Как будто движущийся во времени и пространстве образ замер, и я увидел мировую линию в четырех измерениях, вечную и неподвижную. Ничего себе! Великая мутная река сознания будто застыла. — Странный звук, — снова сказал Эйнштейн, — как будто жужжат миллионы пчел… — А я вот не слышу никакого жужжания, — спокойно заметил Джойс. — Бэбкок, с вами все в порядке? Вы что‑то позеленели. — 182 —
|