XIОднажды, в самый развал лета, в полдень, Кузьма Васильевич, провозившись целое утро на солнце с подрядчиками и работниками, притащился измученный, разбитый к калитке слишком известного ему домика. Он постучался; его впустили. Он ввалился в так называемую гостиную и тотчас же прикорнул на диване. Эмилия подошла к нему и отерла платком его взмокший лоб. – Как он устал, мой крошка! Как ему жарко! – проговорила она с соболезнованием. – Боже мой! хоть бы воротник расстегнул. Господи! Так душка и прыгает. – Умаялся я, дружок, – простонал Кузьма Васильевич. – С утра на ногах, да на самом всё припеке. Беда! Домой хотел идти. Там опять эти аспиды, подрядчики! А у вас тут прохлада… кажется, соснул бы. – Ну что же? Почивай, мой цыпленочек; здесь никто не мешает… – Да совестно как будто… – В-вот, что за совесть! Почивай. А я тебя буду… как это по-вашему?.. байбайкать. «Schlaf, mein Kindchen, schlafe!»[8] – запела она. – Водицы бы сперва испить… – Вот тебе стакан воды. Свежая! Как кристалл! Постой, я подушечку под голову положу… А вот это от мух. Она закрыла ему лицо платком. – Спасибо, купидончик… Я только так… вздремну маленько… Кузьма Васильевич закрыл глаза и заснул немедленно. – «Schlaf, mein Kindchen, schlafe!» – напевала Эмилия, покачиваясь из стороны в сторону и сама тихонько подсмеиваясь и песенке своей и своим движениям. «Какое у меня большое дитя! – думала она. – Мальчик!» XIIЧаса через полтора лейтенант проснулся. Ему чудилось сквозь сон, как будто кто-то его трогает, наклоняется, дышит над ним. Он ощупался, сдернул платок. Эмилия стояла на коленях близехонько возле него; выражение ее лица показалось ему странным. Она тотчас же вскочила, отошла к окошку и спрятала что-то в карман. Кузьма Васильевич потянулся. – Однако ж я-таки всхрапнул лихо! – промолвил он зевая. – Поди-ка сюда, мэйне зюссе фрейлен![9] Эмилия подошла к нему. Он проворно приподнялся, сунул руку в ее карман и достал небольшие ножницы. – Ach, Herr Je![10] – невольно воскликнула Эмилия. – Это… это ножницы? – пробормотал Кузьма Васильевич. – Ну да, конечно. А ты что думал… пистолет? Ах, какое у тебя смешное лицо! Измято, как подушка, и волосы на затылке все кверху… И не смеется… Ах, ах! И глаза опухли… Ах! Эмилия захохотала. – Ну, будет, – проворчал Кузьма Васильевич и встал с дивана. – Будет зубы-то без толку скалить. Коли ничего умнее придумать не можешь, я ведь уйду… Я уйду, – повторил он, видя, что она не унимается. — 8 —
|