– Хуже, что я постоянно твержу об этом себе. – Замолчи, Хоакин! VIIПытаясь найти убежище, спастись от терзавшей его страсти, Хоакин отдался поискам жены, заботливой супруги, в чьих материнских нежных объятиях он наглел бы защиту от бушевавшей в нем самом ненависти и на чьей груди он, как ребенок, испугавшийся буки, мог бы спрятать голову, чтобы не видеть адских, леденящих глаз дракона. Бедная Антония! Антония, казалось, родилась для материнства: была она самой нежностью, самим состраданием. Каким-то непостижимым чутьем она угадала в Хоакине страждущего, душевного инвалида, одержимого и безотчетно полюбила Хоакина за несчастливую его долю. Она чувствовала какую-то таинственную притягательность в острых, обжигающих холодом словах этого медика, не верившего в человеческую добродетель. Антония была единственной дочерью вдовы, которую пользовал Хоакин. – Вы думаете, она сумеет выкарабкаться? – спрашивала Антония у Хоакина. – Мало шансов, очень мало. Бедняжка слишком измучена, совсем измождена… Видно, ей много пришлось перестрадать… Уж очень слабое у нее сердце… – Спасите ее, дон Хоакин, спасите ее, ради бога! Если бы я только могла, я бы жизнь отдала за нее! – Увы, такие вещи невозможны. Да и, кроме того, кто знает? Быть может, ваша жизнь, Антония, кому-то кажется еще нужнее… – Моя жизнь? Кому? Зачем? – Кто знает!.. Вскоре несчастная больная умерла. – Так должно было случиться, Антония, – сказал Хоакин, – наука тут бессильна! – Да, видно, так судил господь! – Господь? – Ах! – И глаза Антонии, наполненные слезами, впились в глаза Хоакина, сухие и жесткие. – Как, разве вы не верите в бога? – Я?… Не знаю!.. Чувство благочестивого сострадания к врачу, которое возникло в этот момент в душе Антонии, заставило ее на минуту забыть о смерти матери. – Что сталось бы теперь со мной, если бы я не верила в бога? – Жизнь всемогуща, Антония. – Думаю, что смерть еще более могущественна! Вот теперь… совсем одна… без близких… – Я тебя понимаю, Антония, одиночество ужасно. Но у тебя хоть осталось святое воспоминание о матери, ты можешь молить за нее господа… А ведь есть одиночество другого рода, куда более страшное! – Какое же? – Одиночество человека, которого все презирают, над которым все потешаются… Одиночество человека, которому никто никогда не скажет слова правды… – А какую правду вы хотели бы услышать? – Вот ты можешь сказать мне правду, здесь, рядом с еще не остывшим телом твоей матери? Ты клянешься сказать мне правду? — 16 —
|