– А нам не надо, потому что все понятно. – Да. – Ты сейчас вспоминаешь восемнадцатый год, когда мы шли через сопки от Калмыкова. – Я не все вспоминаю. Я вспоминаю малинник, где мы спали, и еще как деревья над нами шумели. Вроде бы море рядом слышалось. – Ты тогда читал Гейне. – Я помню. «Через лес широкий, зеленью одетый, всадник быстрый скачет, бешено несется…» – А помнишь, как орал малыш, когда мы проходили пикеты белых? – Да. У него тогда был сиплый басина. Сын прервал возню под кроватью и крикнул: – Какой же я сиплый?! – Чудак, – улыбнулась грустно мать, – это же лучший комплимент для настоящего мужчины. – А комплимент – это что такое? – Вроде подарка. – Как рыба? – Какая? – Которую едят. – В общем, верно, – сказал Постышев, – очень точная расшифровка слову «комплимент». – Помнишь, когда мы заблудились в тайге, ты говорил, что нам надо быть всегда вместе, потому что в старости будет мучительно жаль каждой минуты, проведенной врозь. – Да. – Ты не думай, я говорю это без умысла. – Я знаю. – Я бы мечтала остаться рядом с тобой до конца. – Знаю. – У тебя на висках морщинки, как у старухи, комиссар. – Спасибо. – Обиделся? – А ты как думаешь? Стекла стали дрожать еще сильней и мельче. Жена комиссара подняла из кроватки маленького, одела его, укутала шалью и протянула отцу. Постышев поцеловал сына в лоб, в щеки, потом взял на руки старшего и начал медленно играть с ним в «носы» – закрыв глаза и сморщив лицо. Ребенку что эвакуация, что победа – все едино, если предстоит поездка на машине. Сын прощался с отцом, играл с ним в «носики», а сам поглядывал в окно на Ухалова, который возился возле автомобиля. – Пап, – не выдержал мальчик, – мы далеко поедем на машине? – Ты пойдешь пешком. – Почему? Машина ведь наша. – Это тебе кто сказал? – Я так думаю. – Это машина не наша, сын, и если ты станешь считать ее нашей, тогда, собственно, зря мы всю эту кашу заваривали. – Какую кашу? Постышев погладил сына по лицу: – Манную. – А это какая такая манная? – Белая она. – Вкусная? – Очень, – твердо ответил Постышев. – Очень. – Вкуснее хлеба? – Вкуснее. – В восемь раз? – Да уж не меньше. Смотрел Постышев на жену, а в глазах у нее были слезы и подбородок дрожал. Постышев вывел своих на улицу: крики, конское ржание, детский плач. Бегут люди от белых армий на запад, прижимают матери к груди детей, волокут за собой узлы по стылой дороге. В повозках везут раненых, те стонут тихо, а лица у них серые от боли и страха. — 95 —
|