– Понимаете, мой генерал? – продолжал говорить Пуанкаре. – Теперь они задохнутся, потому что потеряли изящество, обязанное сопутствовать культуре возделывания земли. Этим они убили себя. Ленин – сильный политик, но он мыслит прямолинейными категориями, а изящество, составляющее сердцевину прогресса, не терпит прямолинейности. Ленин на грани падения. Надо только помочь. Генерал посмотрел на Пуанкаре исподлобья и тяжело усмехнулся. Старик резко отодвинулся. – А? Что? – спросил он. «На ежа б тебя голым задом, – подумал генерал, – сука старая». Вслух он сказал: – Ваше превосходительство, меня изумляет ваше умение анализировать самую сущность события… Только я не совсем ясно представляю себе возможность «помощи» Ленину. Пуанкаре достал из кармана старые часы-луковицу, постучал пальцем по циферблату и, прищурившись, произнес: – Сегодня утром во Владивостоке к власти пришло законное правительство во главе с господином Меркуловым, истинным патриотом России. Генерал мучительно напряг память, но фамилия Меркулова ни о чем ему не говорила. – Я счастлив, – сказал он. – Господин Меркулов действительно великий гражданин нации. Пуанкаре чуть улыбнулся: – Теперь весь вопрос заключается в том, чтобы перебросить туда войска барона Врангеля на наших кораблях. Генерал сразу же представил себе пьяных офицеров в константинопольских и афинских кабаках, солдат, которые до сих пор живут на пароходах, угнанных из Крыма, и по ночам поют тоскливые мужицкие песни, моряков, что матерят весь мир людской и рвутся обратно, на родину; он представил все это разом – всех измученных, изверившихся людей, которые перестали быть армией, – и сказал: – Наши люди готовы к бою за Учредительное собрание. Для организации нужно только одно… – Я понимаю… Оружие? – Нет. Деньги. На какую-то долю секунды генерал испугался, что покраснеет, потому что Пуанкаре впился в него своими пронзительными буравчиками, будто в душу влезал. Потом Пуанкаре подвинул генералу блюдо и сказал: – Вот сыры. Они прекрасны. ЛУБЯНКА, 2Дзержинский отошел к окну. Над городом занимался промозглый рассвет. По-прежнему хлестал шалый весенний ливень. Где-то далеко звонили колокола. – К заутрене, – тихо сказал Владимиров. – Послушайте, Всеволод, – спросил Дзержинский, – а вы часто проклинаете все и вся? За то, что у вас нет имени, нет семьи, нет дома? – Часто. – После Ревеля я обещал вам отдых. — 7 —
|