И моя душа только краешком цепляла представление о будущем мире, которое у меня возникало и раньше, что люди способны видеть, слышать и чувствовать гораздо эмоционально полнее, и в этом случае они будут напрямую понимать животных, птиц и потребности окружающей среды. Представление о восприятии будущего — которым на другом витке истории обладало прошлое, если перевести на рациональный язык абстракций. Настоящее, со всем его разветвленным языковым и бытовым богатством, лишь центрирует человека на себя и свои проблемы. Прошлое обладало более целостным взглядом на реальность, раз оно было способно создавать великие мифы о творении, к которым обыденное сознание до сих пор не имеет правильного ключа. Потому оно подобно индийскому образу золотого века, который некогда был и скоро наступит вновь, после катаклизмов нашего темного времени Кали-Юги. Тогда люди не поклонялись богам, а видели их в себе и друг друге, но потом забыли о своей божественной природе. Буддизм явился самым прямым и непосредственным выразителем этой древне-индийской идеи. Утром мы послушали звучание буддийских мантр, еще раз обошли монастырь, сошли с горы по лестнице вдоль длинных драконов-перил и вышли к автобусной остановке. Микроавтобус спускался с гор, извилисто-красивой дорогой — а я смотрела на природу и воспринимала мир – все еще с высот буддийского монастыря: как игру сознания. Я воспринимала мир как игру сознания чисто умозрительно: почти без ощущений (кроме ощущения голубого света и радости) и без образов (кроме динамики кругового процесса и городов, охваченных этим мягким процессом преобразования — где-то там внизу). Я четко видела только одно: все состояло из сознания и только оно видоизменялось. Я знала, что это индийская концепция и что совершенно неслучайно я вижу ее так именно после буддийского монастыря — может, в русском монастыре в таком приподнятом и очень спокойном настроении я увидела бы что-нибудь другое. А на научной конференции — третье. Но это не снижало чувства достоверности того, что так все и есть. И радости восприятия этого воздушного, голубого мира, на фоне горных пейзажей, которые я наблюдала из ехавшей вниз по серпантину маршрутки. Мне нечего тут рассказать, потому что у меня не возникло вопросов к этому голубому миру — все было и так ясно. Сознание было материей: материалом творения и преображения. Кто же тогда играл этим представившимся мне процессом? Если бы меня спросили, я бы ответила, что смерть. А если бы спросили, что же хорошего в смерти? я бы сказала: то, что ее нет. Ничто преображало города, и его не было. Все что есть, существует всегда: совсем как сознание, всплывающее из памяти и погружающееся в нее вновь, которое ничто не может уничтожить. Философская классика, одним словом! Абстракция из абстракций. — 33 —
|