Шамес взмахнул скрипочкой и запел: Ой, койфен, койфен, Койфен, папиросен, Сказал Рувиму Гоиш часовой! НАДО УЕЗЖАТЬ– Почему вы не идете в наш университет, Рувим? – В ваш университет евреев не пускают. – Ну, есть же Америка в конце концов… – А еще есть Житомир, где похоронено шесть поколений Шамесов, из которых только один Рувим стал приват-доцентом. Так пусть я сдохну в Житомире, честное слово, это будет приятно и мне и предкам. – Пейте водку. – Я боюсь опьянеть. – Не бойтесь. Это так прекрасно… А особенно прекрасно на второй день после пьянки, когда потихоньку опохмелишься, пойдешь гулять – звонность во всем кругом, тишина, нежность. Очень все обострено к жалости после опохмелки… Шамес выпил полстакана и сразу же начал раскачиваться из стороны в сторону. – Теперь весь пол облюет, образина, – беззлобно сказал Минька. – Ишь зенки начал закатывать. Еврей – он ведь особой конструкции человек, в нем есть такой клапан для хитрости. Как перебрал – клапан открывается, еврей выблевывается и завтра готов снова с чистой головушкой наш народ дурить, а русский человек – все в себе да в себе, нет у него клапана, да и добро жаль зазря переводить. Минька подхватил Шамеса под мышки, ласково поволок его в маленькую прихожую, положил на пол, укрыл тулупом и рысцой вернулся обратно к столу. Ванюшин сидел строгий, тихий, рубаху на себе застегивал и смотрел прямо перед собой в одну точку. Исаев кашлянул у двери и сказал: – Николай Иванович, поехали собираться. Мы Гиацинтова не дождемся, тронем одни, а? – Да, да, тронем одни… Может быть, взять с собой Шамеса? – Пожалейте старика. Его Гиацинтов за пейсы по снегу оттаскает. – Да, да, оттаскает, это уж непременно, – как-то угодливо согласился Ванюшин, по-прежнему глядя прямо перед собой. – Миня, проводи меня, я пойду. Пойду я… – Куда, Косинька? Я картошечки отварил, сейчас покушаем, чайку попьем… – Проводи меня, Миня, – повторил Ванюшин. – Проводи. И если ты меня чтишь, возьми вот сто долларов и на них Шамеса корми и холь. Я тебя по-божески прошу. – Господи, господи, куда ж такие деньги-то, Косинька, да погибнем мы с них, не надо. Христом-богом прошу, господи! – А ну, забожись на образа. – Чего божиться-то? – Божись, что на вас деньги истратишь, на обоих, а ему будешь, как мне в детстве, нянькой. – Косинька, Косинька, я забожусь, вот божусь я, только что это ты, а? – Ничего, старый. А мы, помнишь, маменьку ведь на второй день с утра из дома вынесли – и на кладбище. Значит, все слышала она. Слышала, как мы торопились, чтоб на поминках больше водки выжрать. — 189 —
|