Постышев медленно возвратился на свое место. Галерка и амфитеатр, поднявшись со своих мест, аплодировали. Партер – островками. Председательствующий поднялся и несколько растерянно провозгласил: – Перерыв! Широких, отталкивая острыми локтями окружающих его людей, торопился за Постышевым, который шел к выходу. – Послушайте! – закричал Широких. – Послушайте! Комиссар! Постышев обернулся и подождал, пока учитель пробьется к нему сквозь жаркую, шумную толпу. – Вы, оказывается, интеллигентный человек, – сказал, отдышавшись, Широких, – просто-напросто интеллигентный. – Стараюсь. Вот ораторскому искусству не учен – так что простите за резкость, ежели была. Но искренне говорю вам: учительство считаю нашим цветом и надеждой нашей. А с надежды особый спрос. Вот так-то. Всего вам наилучшего. Постышев протянул Широких руку, тот пожимал ее, жадно рассматривая комиссарово худое лицо. В перерыве Широких взволнованно ходил от одной группы к другой: – Я потрясен, господа! Он мыслит широкими категориями, этот Постышев, он мыслит! Неужели мужик пробуждается? Неужели жизнь не зря прожита?! – Перестаньте, Платон Макарович… Ему эти речи еврейчики пишут, а он их по ночам зубрит. Глаза у него оловянные. Или не заметили? – Злобствование, – возразил старичок в золотом пенсне, – наихудший аргумент в споре. Комиссар – фанатик, но он умеет логично мыслить. – В нем есть мужицкая доброжелательность, – согласилась дама из женской гимназии грассирующим басом. – Я проголосую за их резолюцию, – сказал старик в пенсне. – Ну, уж извините… Надеюсь, вы, Широких, против? – Я воздержусь, – задумчиво ответил Широких, – пока что я воздержусь… КАБИНЕТ ПОСТЫШЕВАВладимиров сидел за столом, перелистывая бумаги в папках, оставленных ему Постышевым. Павел Петрович, вернувшись из театра, подивился тому, как гладко причесан его гость; лицо свежее, будто спал он не два часа, а добрых десять; щеки лоснятся после бритья, и в прокуренном кабинете легко пахнет довоенным сухим одеколоном. – Эк вы, однако, лихо со сном управились, – сказал Постышев, – я думал, вы часика три-четыре на ухо надавите. До восьми еще времени хватит. – Выход назначен ровно на восемь? – Да. Надо, чтобы вы ночью перешли границу нейтральной зоны. – Я просмотрел материалы из Владивостока. Увы, там слишком много благоглупостей и сплетен. Пишут, например, что Меркуловы – болваны и кретины, Гиацинтов – глупый трус, японцы – хуже баранов, американские резиденты – доживающие последний день кровавые империалисты. Если Меркуловы – кретины, то мы, следовательно, еще большие кретины: кому проиграли, кому Владивосток отдали?! Если полковник Гиацинтов трусливый болван, то почему все-таки наши люди взяты его контрразведкой? Что за манера у нас такая появилась идиотская – безответственно болтать о враге все, что угодно, только потому, что он враг?! Как тут не вспомнить про услужливого дурака! Простите, Павел Петрович, – оборвал себя Владимиров, – просто я очень зло принимаю фанфаронство и комчванскую благоглупость. — 17 —
|