Опять глухая стена. Следующей ночью ему приснился кошмар: множество гоблинов, похожих на пчел, с жужжанием носилось вокруг него. Он проснулся весь в холодном поту с готовым ответом: I Never Risk Inquiry[19]. Ни секунды не сомневаясь в том, что эта фраза — величайшее откровение, сэр Джон торопливо, чтобы не забыть, записал ее в блокнот, который он накануне вечером предусмотрительно положил на столик у кровати. Утром, прочитав эти четыре слона, он лишь громко рассмеялся. Но часом позже, когда он работал в библиотеке, произошло чрезвычайно любопытное событие. Сэр Джон решил найти еще хотя бы одно слово со значением 270 и потянулся за древнееврейским словарем, который стоял на одной из верхних полок. Доставая его, он случайно зацепил соседнюю книгу, и она упала ему под ноги. Нагнувшись, он увидел, что это алхимический трактат семнадцатого века, раскрытый на странице 270. Первый абзац начинался словами: Тайна Великого Делания открывается всем истинным христианам в формуле I. N. R. I. , которая расшифровывается как Igni Natura Renovatur Integra. Перевод мгновенно вспыхнул в мозгу сэра Джона ослепительно яркими буквами: Все в природе обновляется огнем. Старик, смерть и возрождение — Время, Смерть и Воскресение — Распятие и Искупление — Повелитель Времени, Повелитель Подземного Мира и Золотая Заря. Все в природе обновляется огнем. Греческие и христианские символы, карты Таро — все слилось воедино. Сэр Джон все отчетливее представлял себе совершенно новую теорию эволюции — нечто среднее между ламаркианской ересью его отца и дарвинистским догматизмом дядюшки Бентли. Перед его внутренним взором проходили сражающиеся за существование пещерные люди, кочевники с обветренными лицами, снегопады, бури, бедствия, болезни и смерть, всюду одна лишь смерть. И предстоящая борьба: новое рождение, новое сознание, превращение слабого огонька, который теплится в каждом, в огромное и неистовое пламя просветления. Это вселенское рождение происходило снова и снова, пока агония и радость не соединились и не превратились в неразрывное целое. Он чувствовал себя маленькой одинокой клеткой в доисторическом океане, вспоминал опаляющий экстаз появления на свет; нежность материнской груди; пещеры троллей, которые он представлял себе, лежа в темноте; покой и ласковое солнце; а потом снова беды и ужасы жизни; голод, насилие и сумасшествие; жертвы инквизиции, веками кричащие от боли на хитроумных орудиях пыток безумной Веры; дьяволы и демоны, сотворенные больной фантазией сотни людей и ставшие пугалом для миллионов; заключенные в одиночных камерах; пленные, у которых отрезаны уши и половые органы; умирающие от голода и побоев дети; смерть на операционном столе под скальпелем пьяного хирурга‑садиста; карнавалы и танцы для тех, кто пребывает в счастливом неведении относительно страшных мук своих братьев и сестер в аду человеческой бесчеловечности; матери, плачущие над мертворожденными детьми; ужас в глазах пойманной мыши; гигантские статуи, символизирующие мир и любовь; вечность гор и океанов; вековые деревья тихо о чем‑то перешептываются; человек, несущий крест вверх по холму, принявший на себя всю боль, все бремя искупления, чтобы наконец прекратить эту слепую борьбу и завершить наконец процесс рождения. Да — в нем пришла в движение энергия вриль, и алхимический жар усиливался; он видел мир далеко за пределами крошечной клетки по имени Джон Бэбкок и ощущал себя одним целым с живым организмом по имени Земля. — 42 —
|