Помалкивала нечисть. Потрескивал перелетный огонек, то вспыхивал ярко, то чуть светился голубенькой змейкой. Один забубенный — Коровья-нога, облизнувшись, сказал: — Я Коровья-нога! Есть зверь кот-и-лев — есть он зверь страшный, усатый, а Корокодил, я ничего не слыхал о Корокодиле. — А у нас совсем по-другому, — пропищал Долгоносик , — нас у Адама было детей много. Раз на Пасху приказал Бог Адаму вывести всех нас, детей, себе напоказ. Адам постеснялся: совестно тащить такую ораву. Потащил Адам только старших, а мы дома остались. Мы и есть эти самые скрытые домашние дети Адама. — А мы падшие духи, — прошипел тихоногий, — падшие духи, были мы очень надоедливы, дела не делали, ходили по пятам Бога, ну Бог нас и турнул с неба. — А мы неверные, мы бывшие ангелы, погнал нас архангел. Сорок дней мы летели, сорок ночей, и кто куда попал, тот там и остался, — ввернул от себя бывший ангел, ни на что не похожий: нос — зарубка коромысла, ноги — завиток бересты, а легок, как шишка хмеля. — Зверь кот-и-лев есть страшный, усатый… — облизывался забубенный Коровья-нога; дался Коровьей-ноге этот зверь Котылев. А с весеннею полночью прямо на нечисть шла по весеннему лугу дочка-веснянка Зовутка. Стала Зовутка. Звездою рассыпалась ее завивная коса. Моргнула Зовутка зарницей. И словно громом ударило нечисть. Из прошлогодней соломы закурлыкал лядащий без соломин, притрушенный теплой соломой. И откликнулся луг, загудел, и весь берег защелкал и заахал и зааукал, застрекотал лес стрекозою. Пошел хоровод, заиграл, закружился — ой, хоровод! Либо копыто, либо рога, либо крыло, либо Бог знает что, а может быть, зверь кот-и-лев, может быть, сам зверь корокодил, что-то, кто-то отдавил волку лапу. Как вскочит Самоглот, потянул воздух, фыркнул да и был таков. Алалей и Лейла едва-едва успели от окна отскочить. Мчался волк, летел Самоглот сломя голову, бежал лесом и полем, и опять лесом и опять полем, через логи, через болота, через овраги и овражки. Укачивало в волковом брюхе. Лейла дремала. — Мне, Алалей, жалко Зовутку. — Им, Лейла, весело. — Съест ее зверь корокодил. И как это они нас не заметили? — Им не до нас. — А кому же до нас, Алалей? — Утро придет. Дождемся утра, заснет Самоглот, и мы прямо в окошко на волю. — Хоть бы утро скорее… Я тебя люблю, Алалей, я тебя очень, очень люблю, Алалей. И когда пришло утро, вышли Алалей и Лейла из волкова брюха на волю. И долго бродили они по лесу, по полю и по болоту, много встретилось им всяких напастей, и, много узнав всяких диковин, вышли они на тропинку. — 71 —
|