– Изволите видеть, – сказал белокурый, – пристанавливает к нам караульщика!.. Ну не сволочь ли, позвольте вас спросить, будьте так добры? Назудила мальчишку – «препятствуй»! Рюмки нельзя выпить, чтоб без прекословия… Чуть взялся за стакан – ревет! Слезами рыдает, всю душу повреждает человеку! Вы глядите на него – ведь молчит, не пикнет, а мысль у него: только бы нам во вред!.. Как чуть подошел к кабаку, даже к портерной, к примеру, – воем завоет!.. С утра мучает нас вот с Петром, отвязы никакой нет! Бросить его – ведь жалко мошенника! Ведь его раздавят, как муху, в народе-то… А с ним – беда!.. Измучил, чисто измучил! Какое же тут может быть удовольствие – воет да клянчит да за руки да за полы цепляется? Дюжий мужик сидел все время молча, угрюмо и вдруг грозным голосом заговорил: – Я тебе в последний раз говорю – не смей мне надоедать! Я тебе – отец; я могу по-свойски тоже, брат, смотри! я вас всех кормлю, я знаю, что делаю! Ежели, ты мне посмеешь, так я тебе покажу, что я такое! Как ты смеешь, когда тебе русским языком говорят: «отстань»! Ах ты, дубина этакая! Больше я с тобой разговаривать не буду, а чуть что – пошел вон, убирайся от меня! вот что! – Прямо гнать его прочь! – прибавил белокурый: – что это такое? На что похоже? Что за надзиратель за такой! Пошел вон – вот и все! Пускай раздавит вагоном, коли не хочешь слушать, что старшие говорят. Вот еще какая свинья!.. Мы тоже на своем веку жили; кажется, знаем побольше твоего… Ты что за указчик? Ах, ты… С тобой говорят честью, а ты все свое заладил? Ну, брат, – гляди в оба!.. – Слышишь, что тебе говорят? – тряхнув Мишку за плечо, сказал дюжий мужик. – Ну так помни! Я без тебя знаю свое дело! Я тридцать лет служу хозяевам, ты мне не смей!.. Мальчик ни слова не ответил. – Ну, вылезай! – сказал дюжий мужик белокурому, когда мы подъехали к мосту на Лиговке. – Пора слезать! Все трое стали спускаться вниз, и не прошло нескольких секунд, как перед моими глазами разыгралась удивительная сцена. Я сидел на верхушке конки, которая дожидалась встречной, видел, как из толпы выделились фигуры моих соседей, причем Мишка был между ними и держался руками и за отца и за дядю… Они что-то говорили ему, говорили сердито, останавливаясь нарочно для разговора и увещаний. Я видел, как от Мишки рванулся белокурый, потом как отец стал из его рук вырывать свою полу; но Мишка, этот молчаливый худенький мальчик, впился в него, присел и громко закричал что-то… – Брось! брось! Брось его, шельму, – взывал белокурый из дверей кабака. – Бросай его под карету! — 325 —
|