Последняя мысль вечером будет первой мыслью утром. Последняя мысль этой жизни будет первой мыслью другой жизни. Последняя мысль, когда ты умираешь в этот раз, будет первым семенем твоей следующей жизни. Но когда умирает Будда, - человек, который достиг, просто умирает без мыслей. Он наслаждается оргазмом. Это так осуществляет, так тотально осуществляет, что нет необходимости возвращаться. Он исчезает в космосе. Не нужно снова воплощаться в теле. На Востоке мы наблюдаем, как люди переживают опыт смерти. То, как ты умираешь, отражает всю твою жизнь и то, как ты жил. Если я смогу увидеть одну только твою смерть, то смогу написать всю твою биографию — потому что в этот момент вся жизнь становится конденсированной. Это мгновение — словно удар молнии, который освещает в тебе все. Скупой человек умрет со сжатыми кулаками — все еще держась и цепляясь, все еще пытаясь не умереть, все еще пытаясь не расслабиться. Любящий человек умрет с открытыми кулаками, делясь... делясь даже смертью, как делился жизнью. Ты можешь увидеть, что все написано у него на лице: прожил ли этот человек жизнь полностью бдительным и осознанным. Если было так, тогда на его лице будет сиять свет; вокруг его тела будет аура. Ты приближаешься к нему и чувствуешь молчание — не печаль, а молчание. Бывает даже так, что если человек умер блаженно и в тотальном оргазме, внезапно рядом с ним ты почувствуешь себя счастливым. Это случилось со мной в детстве: святой человек в моей деревне умер. Я питал к нему определенную привязанность. Он был священником в небольшом храме, очень бедным человеком. Когда я проходил мимо — а я проходил мимо, по крайней мере, дважды в день: школа была рядом с храмом, и по дороге туда, я проходил мимо, — он звал меня и всегда давал какой-нибудь фрукт или сладость. Когда он умер, я был единственным ребенком, который пришел его проводить. Собрался весь город. Внезапно — я сам не мог этому поверить — я стал смеяться! Там был мой отец; он попытался меня остановить, потому что почувствовал себя смущенным. Смерть не время для смеха. Он попытался меня заткнуть. Он говорил мне раз за разом: «Тише!» Я никогда больше не чувствовал такого непреодолимого желания смеяться — ни до, ни после, смеяться так громко, словно случилось что-то великолепное. Я не мог этого сдерживать; я громко смеялся. Все на меня рассердились, и меня отправили домой. Мой отец мне сказал: — Я больше никогда не возьму тебя ни в какую серьезную ситуацию! Из-за тебя я был очень смущен. Почему ты смеялся? Что было смешного? Что смешного в смерти? Все плакали и рыдали, а ты смеялся. — 77 —
|