— О дура! Трижды дура! — взвизгнула Фани. — Ведь создает же таких Господь!.. Ну что ты выиграла тем, что прогнала его? — Да ведь он же подло поступил со мною, Фанечка! — Подло? Ничуть… Каждый мужчина сделал бы не лучше. Конечно, ты была ребенком и попалась, как кур во щи, на эту удочку. Но все еще можно поправить, уверяю тебя. — Я люблю его, Фани! — Qu’ est ce que ca[56] «люблю»? Объясни, я что-то не понимаю. Ты его хочешь, моя милая. Хочешь? Желаешь и только… Ибо любви на свете нет, есть одно желанье. У умных людей оно развивается в меньшей степени, у таких, как ты, в большей, потому что ты совсем не умеешь обуздывать себя! — Я его люблю… — Люблю… — передразнила ее Фани, — люблю. Заладила, как хороший попугай, одно и то же, а что толку? Послушай, Клео, взгляни на меня: ведь я такой мордоворот, что небу жарко, а смотри, сколько мужчин сохнет по мне. А ты — красавица! Ну да, красавица сущая. Не отнекивайся, не терплю ломанья: ведь сама знаешь, что хороша. А только что пользы от твоей красоты-то, глупенькая? Когда в гимназии была, лучших поклонников у нас отбивала, письма какие тебе «стоящие» кавалеры писали, на уголках тебя поджидали… Млели и таяли, а ты что? Ты прилипла к своему Максиньке, а он, как видишь, плевать на тебя захотел. — Мне… мне казалось, что он… он любит меня немного. — Лю-би-ит… Как бы не так! Осталось у них место для любви в сердце-то… Небось, все излюбил, гаденько, мелко, пошло, ничтожно! Слушай, Клеушка, ты не реви. Ей-богу, не стоит… Хулиганы они все, выражаясь литературно-художественным слогом. Но если уж ты так его любишь, так можно и ему хвост прихлопнуть, небось из такого же теста замешан, как и все. — Фани, что ты говоришь, милая! — так вся и оживилась Орлова. — То-то милая. Была милая, да вся вышла. Вот что, Клеопатра. Фу, черт, и имя у тебя физиономии под стать. Ведь создает же природа таких кралей… Кабы ума тебе при этом — умирать не надо, ей-богу. — Фани! Ты хотела помочь мне, кажется, — снова взмолилась Клео. — И помогу. С радостью помогу. Из одного антагонизма ко всей их подлой братии помогу. Ты только скажи, любишь ты его вправду, или упрямство это у тебя больше? — Какое уж тут упрямство! Ты же сама видишь: никто и ничто меня не интересует, только он. — И на все пойдешь ради этой твоей страсти? Не побоишься? — На все. Собакой его буду. — А мать? — Что мать? — Да ведь шуры-муры у него с нею, сама знаешь. — 1328 —
|