В высшей степени странные строки! Напоминаю, написанные гораздо позже описываемых событий, когда вроде бы уже полагалось точно знать, с кем же сражались на Калке русские князья. Ведь часть войска (хотя и малая, по некоторым данным – одна десятая) все же вернулась с Калки. Мало того, победители, в свою очередь преследуя разбитые русские полки, гнались за ними до Новгорода‑Святополча (не путать с Великим Новгородом! – А.Б. ), где напали на мирное население – так что и среди горожан должны быть свидетели, своими глазами лицезревшие противника[20]. Однако этот противник остается «неведомым». Пришедшим неизвестно из каких мест, говорящем на бог весть каком языке. Воля ваша, получается некая несообразность… То ли половцы, то ли таурмены, то ли татары… Это заявление еще больше запутывает дело. Уж половцев‑то к описываемому времени на Руси знали прекрасно – столько лет жили бок о бок, то воевали с ними, то вместе ходили в походы, роднились… Мыслимое ли дело – не опознать половцев? Таурмены – кочевое тюркское племя, в те годы обитавшее в Причерноморье. Опять‑таки были прекрасно известны русским к тому времени. Татары (как я скоро докажу) к 1223 г. уже как минимум несколько десятков лет жили в том же Причерноморье. Короче говоря, летописец определенно лукавит. Полное впечатление, что ему по каким‑то чрезвычайно веским причинам не хочется прямо называть противника русских в том сражении. И это предположение ничуть не надуманное. Во‑первых, выражение «то ли половцы, то ли татары, то ли таурмены» никоим образом не согласуется с жизненным опытом русских того времени. И тех, и других, и третьих на Руси прекрасно знали – все, кроме автора «Повести»… Во‑вторых, сразись русские на Калке с «неизвестным», впервые увиденным народом, последующая картина событий выглядела бы совершенно иначе – я имею в виду сдачу князей в плен и преследование разбитых русских полков. Оказывается, князья, засевшие в укреплении из «тына и телег», где три дня отбивали атаки противника, сдались после того… как некий русский по имени Плоскиня, находившийся в боевых порядках противника, торжественно целовал свой нательный крест на том, что пленным не причинят вреда. Обманул, паскуда. Но дело не в его коварстве (в конце‑то концов, история дает массу свидетельств того, как сами русские князья с тем же коварством нарушали «крестное, целование»), а в личности самого Плоскини, русского, христианина, каким‑то загадочным образом оказавшегося среди воинов «неведомого народа». Интересно, какими судьбами его туда занесло? — 94 —
|